22:03
Швейцария

 

Швейцария

 

Николь Краусс

 

Прошло тридцать лет с тех пор, как я видела Сораю в последний раз. За это время я только однажды пыталась ее найти. Но даже в тот раз, я думаю, я боялась встречи с ней, боялась попытаться понять ее, уже став старше. Нет, я ее не осуждала, но и назвать ее поведение приемлемым тоже не могла. Шли годы, и я вспоминала ее все реже. Я поступила в университет, затем в аспирантуру, вышла замуж раньше, чем предполагала, родила двух дочерей с разницей в один год. И про Сораю я и вовсе думать забыла. Но теперь я вспоминаю ее часто.

Я познакомилась с Сораей, когда мне было тринадцать. В это время моя семья переехала жить в Швейцарию. Мы обосновались в добротном доме на краю обрыва. Мы – еврейская семья, приехавшие сюда из Америки, потому что дела наши были не очень. На нас надвигался финансовый крах, разорение, из-за чего родители были в жестокой конфронтации друг с другом. Они ругались каждый день, их брак был на грани распада. Нам даже пришлось продать дом, чтобы покрыть кредиты. Мы остались без дохода, когда отец покинул семейный бизнес после конфликта с дедом. Когда отец вернулся учиться в медицинский университет, мне было два года, моему брату четыре, а сестра еще не родилась. Окончив университет, он проходил практику в округе Колумбия, затем ординатуру по ортопедической хирургии в госпитале. За эти одиннадцать лет ординатуры мой отец провел бесчисленное количество ночей на дежурстве в отделении неотложной помощи, где постоянно имел дело с жертвами автокатастроф, аварий на мотоциклах и даже, однажды, авиакрушения. Самолет, направлявшийся в Боготу, обрушился на холм в заливе Бухта Неко. С ума можно сойти от такой работы! Но мне кажется, отец даже был рад своим многочисленным дежурствам в госпитале, потому что так он реже бывал дома, реже встречался с мамой, избегал непрекращающиеся ссоры, и таким образом спасал нашу семью. Но одним ненастным сентябрьским днем на углу Первой авеню и Пятидесятой улицы мою бабушку сбил фургон. У нее было кровоизлияние в мозг. Мой отец как раз дежурил в тот день, когда неотложка привезла бабулю в госпиталь «Бельвью». Она сжала его руку и впала в кому. Через шесть недель она умерла. А меньше чем через год после ее смерти отец закончил практику в ординатуре, и мы всей семьей переехали в Швейцарию, потому что он получил предложение стажироваться в травматологии.

Швейцария – это высокогорная, нейтральная и хорошо организованная страна, имеющая самый лучший в мире институт травматологии. По моим ощущениям вся страна была похожа на медицинский санаторий. Казалось, что здесь все живет исключительно по расписанию и инженерному проекту, как знаменитые на весь мир высокоскоростные швейцарские поезда. Страна, одержимая контролируемой сдержанностью и конформизмом. Но нам с братом больше всего понравилось в этой стране то, что она богата иностранными языками.   

Мы приехали в Базель, где находился институт травматологии. В Базеле говорили на швейцарском диалекте немецкого языка, но моя мать считала, что нам не следует начинать изучать немецкий язык, а следует продолжать французский. Для нее это была больная тема. Все, что касалось немецкого, было неприемлемо для мамы. Потому что для ее мамы, нашей бабушки, немецкий язык был родной. Но после того как во время войны вся ее еврейская семья была уничтожена нацистами, с немецким было покончено. Именно поэтому, чтобы мы не изучали немецкий, мы с братом не остались в Базеле, а стараниями мамы были зачислены в интернациональную школу в Женеве.

Шел сентябрь 1987 года. Мой брат жил в общежитии на территории кампуса. А мне в кампусе нельзя было жить, потому что мне было всего тринадцать лет. Мама искала для меня подходящее жилье, главное только, чтобы не с немцами. И подходящий вариант был найден на западной окраине Женевы в доме учительницы английского языка миссис Элдерфилд. Женщина с окрашенными в соломенный цвет волосами и румяными щеками выглядела старушкой.

Я поселилась в маленькой спальне с окном, выходящим на яблоневый сад. В тот день, когда я приехала, красные яблочки уже упали на землю и гнили под осенним солнышком. В комнате был стол, стул и кровать, на полу лежал старый, стершийся до дыр, коричневый ковер, видимо, бывший здесь со времен мировой войны.

В доме жили еще две постоялицы, восемнадцатилетние, они делили спальню в конце коридора. Наши кровати были узкие, и когда-то на них спали сыновья миссис Элдерфилд, которые выросли и уехали из дома задолго до нашего появления. Фотографий мальчиков в доме нигде не было, поэтому мы не знали, как они выглядели, но их присутствие мы все равно ощущали, потому что кровати как будто впитали в себя их мальчишеский запах, который никогда не выветривался. О муже миссис Элдерфилд никогда не упоминала, если он у нее вообще когда-либо был. Она была не из тех женщин, которые рассказывают о своей семье.

В свой первый вечер в доме я сидела на полу в комнате старших девочек среди горы их одежды. От них пахло туалетной водой Drakkar Noir. Они всегда им брызгались, как я узнала позже, и он имел довольно громкий аромат, так что миссис Элдерфилд часто открывала окна в доме, чтобы проветрить комнаты. Я слушала, как старшие девочки обсуждали свою жизнь на смешанном английском, французском и еще каком-то языках, и из их разговора я почти ничего не поняла. Они смеялись над моей наивностью, но были добры ко мне. Мари приехала из Бостона, родом из Бангкока. Сорая – из Шестнадцатого округа Парижа, а родом была из Тегерана. Отец Сораи был советником иранского шаха до того, как революция отправила их семью в изгнание.

Обе девочки, как выяснилось, были отправлены в эту школу в наказание за неподобающее поведение. Необузданный секс, стимуляторы, недисциплинированность – вот из-за чего они попали в Швейцарию на дополнительный год обучения в школе, на тринадцатый год.

В школу мы собирались ранним утром, когда еще было темно. Мы всегда поторапливались, чтобы не опоздать. Я завтракала быстро, а старшие девочки вообще не завтракали. Чтобы добраться до автобусной остановки, нам нужно было пересечь поле, которое к ноябрю уже было усыпано снегом. Было холодно, и после утреннего душа кончики наших волос покрывались инеем. Сорая по пути курила. На автобусе мы доезжали до армянской церкви и пересаживались на оранжевый трамвай. А потом долгая дорога на трамвае до школы, в другой конец города. Учебное расписание у нас было разное, поэтому возвращались домой мы уже поодиночке. В первый раз, когда я возвращалась домой, я села на трамвай, идущий в обратном направлении, и очутилась во Франции. Потом я таких ошибок не совершала, но и возвращаться в дом миссис Элдерфилд не спешила. Я полюбила гулять по городу.

Прогуливаясь по Женеве, я чувствовала себя счастливой и свободной. Свободной от семейных скандалов, которые меня угнетали. Пока я была в семье, я могла себе позволить только книги и прогулки по лесу за домом, как отвлечение. А теперь передо мной открывалась вся Женева! Я часто останавливалась у озера и наблюдала за туристическими круизами. Смотрела на людей, которые сидели на скамейках, особенно мне нравились целующиеся парочки. Иногда я заходила в бутики и примеряла одежду. Или бродила по Старому городу, где меня неизбежно тянуло к внушительному памятнику Реформации, к непостижимым лицам возвышающихся каменных протестантов, имена которых я не помню, кроме Жана Кальвина. В то время я еще не знала про Борхеса, моего будущего любимого писателя, который умер в Женеве годом ранее, и который в своем письме просил похоронить его в этом городе, объясняя свое желание тем, что в нем он себя чувствовал «загадочно счастливым». Спустя годы друг подарил мне «Атлас» Борхеса, и я поразилась, увидев огромную фотографию тех мрачных гигантов, которых я раньше посещала. На этой фотографии Борхес, слепой, с тросточкой, сидящий на камне с приподнятым подбородком, гармонично смотрелся на фоне Жана Кальвина.

Иногда, пока я гуляла по городу, я ловила на себе взгляды мужчин. Некоторые даже осмеливались подойти ко мне и заговаривали по-французски. Эти короткие встречи смущали меня и оставляли чувство стыда. Чаще всего это были темнокожие мужчины с белоснежными улыбками. Но однажды, когда я смотрела на витрину шоколадной лавки, ко мне подошел европеец в красивом костюме. Он наклонился, его лицо коснулось моих волос, и на английском, со слабым акцентом, он прошептал: «Я мог бы сломать тебя пополам одной рукой». Затем он продолжил свой путь очень спокойно, как если бы он был лодкой, плывущей по тихой воде. Я испугалась, побежала до трамвайной остановки, где отдышалась и села на трамвай.

Ровно в шесть тридцать мы ужинали. Стены столовой в доме миссис Элдерфилд были украшены картинами с альпийскими пейзажами. Во время обеда мы почти не разговаривали. Все разговоры происходили в дальней комнате у девочек.

Отец Мари познакомился с ее матерью в Бангкоке, когда был военнослужащим, и привез ее в Америку, на ранчо в Силвер-Спринг, штат Мэриленд. Когда родители развелись, ее мать вернулась в Таиланд, а отец переехал в Бостон, и следующие десять лет Мари металась между ними. Последние пару лет она жила исключительно со своей матерью в Бангкоке, где у нее был парень, которого она безумно и ревностно любила, она тусовалась с ним всю ночь в ночных клубах, пьяная или под кайфом. Когда мать Мари устала от разгульного образа жизни дочери, она рассказала отцу Мари о ситуации, и он выдернул ее из Таиланда и отправил в Швейцарию, известную своими школами со «строгой дисциплиной», которые подавляли дикую природу девочек и превращали их в женщин с хорошими манерами. Наша интернациональная школа была не такой, но в другие школы Мари не взяли, потому что она не подходила по возрасту, уже считалась взрослой. Наряду с домашними правилами миссис Элдерфилд от отца Мари были строгие инструкции о ее комендантском часе. А после того, как миссис Элдерфилд однажды застала ее за распитием вина, строгие правила для нее были ужесточены еще больше. Я не всегда по выходным ездила в Базель повидаться с родителями, и в эти дни мы с Мари часто бывали дома вместе, пока Сорая отсутствовала.

В отличие от Мари, Сорая не была столь проблемна. По крайней мере, в тех проблемах, которые возникают из-за безрассудства, желания пересечь любые границы или ограничения, которые другие установили для вас, без учета последствий. В поведении Сораи была какая-то изысканность, а во взгляде улавливалось что-то властное и притягательное. Она была аккуратна и сдержана. Невысокого роста, не выше меня, с темными волосами со стрижкой под Коко Шанель. Ее глаза были подведены подводкой для глаз, а над губой у нее были усики, которые она даже не пыталась скрывать, потому что она, должно быть, знала, что они добавляют ей очарования. Она всегда говорила тихим голосом, как будто секретами делилась - привычка, которую она, возможно, сформировала в детстве в революционном Иране, или в юности, когда ее тяга к мальчикам, а затем и к мужчинам, быстро переросла в то, что ее семья считала неприемлемым. 

По воскресеньям, когда особо нечего было делать, мы втроем проводили день взаперти в дальней комнате и слушали кассеты. А Сорая своим низким, прокуренным голосом беспристрастно рассказывала нам о своих мужчинах и сексуальных похождениях. Описанный ею секс не имел ничего общего с удовольствием. Напротив, она как будто подвергалась испытанию. Не знаю, что было у нее на сердце, но все рассказы ее были хладнокровными и не эмоциональными. Эмоции на ее лице проявлялись лишь тогда, когда речь заходила о Тегеране, и она с удовольствием впадала в воспоминания о своем родном городе.

В ноябре был снегопад. И в ноябре у Сораи появился новый любовник – бизнесмен из Голландии, в два раза старше ее. Сорая сказала нам, что он жил в доме без занавесок на канале Амстердама. Я запомнила про отсутствие занавесок, потому что он рассказал Сорае, что трахал жену с включенным светом только тогда, когда был уверен, что люди через Херенграхт могут их видеть. Каждые пару недель он приезжал в Женеву по делам. Он останавливался в отеле «Роял», и именно в ресторане этого отеля, куда дядя водил Сораю на вечерний ужин, она впервые встретила его. Он сидел за несколькими столиками от них, и, пока ее дядя бубнил на фарси о своих детях, которые транжирили его деньги, Сорая наблюдала, как бизнесмен деликатно чистит рыбу. С выражением абсолютного спокойствия на лице, мужчина извлек скелет рыбы целиком. Он провел эту операцию идеально, медленно, не торопясь. Ни разу, когда он начал есть рыбу, он не остановился, чтобы вынуть изо рта маленькую косточку, как это обычно бывает. Он ел свою рыбу, не подавившись, даже не скривившись от недовольства тем, что его горло пронзила крошечная блуждающая кость. Есть такой определенный тип человека, который превращает то, что, по сути, является актом насилия, в элегантность. Пока дядя Сораи находился в мужском туалете, мужчина потребовал свой чек, заплатил наличными и поднялся, чтобы уйти, застегивая спортивную куртку. Но вместо того, чтобы выйти прямо к двери, ведущей в вестибюль, он обошел стол Сораи, на который бросил купюру в пятьсот франков. Номер его комнаты был написан синими чернилами на лице Альбрехта фон Галлера. Позже Сорая пришла к нему в номер, где он был с ней одновременно и нежен и жесток. Рассказав нам эту историю, она засмеялась и не могла остановиться. С тех пор, если бизнесмен желал сообщить Сорае о своем скором прибытии в Женеву, он звонил в дом миссис Элдерфилд и назывался ее дядей.

До того, как Сорая познакомилась с бизнесменом, она одновременно встречалась с двумя другими парнями. Первый был мальчик ее возраста, сын дипломата, который приезжал за ней на спортивной машине своего отца и увозил в Монтрё. И был еще алжирец двадцати лет, который работал официантом в ресторане недалеко от школы. С сыном дипломата она спала, а искренне любившему ее алжирцу позволяла только себя целовать. Поскольку он вырос бедным, как Камю, она проецировала на него свои романтические фантазии. Но когда ему нечего было сказать о солнце, под которым он вырос, она начала терять к нему чувства и какой-либо интерес. Это звучит холодно, но мне это знакомо, позже я испытала нечто подобное: внезапная диссоциация, когда близкий тебе человек в реальности оказывается не тем, что ты о нем представляла. Поэтому, когда голландский бизнесмен потребовал, чтобы Сорая избавилась от своих молодых любовников, она сделала это с удовольствием. А со своим новым взрослым любовником она продолжала периодически встречаться в отеле «Роял».

Во время рождественских каникул Мари улетела в Бостон, я поехала к семье в Базель, а Сорая уехала домой в Париж. Когда мы вернулись через две недели, в Сорае что-то изменилось. Она казалась замкнутой в себе и больше проводила время в постели, слушая свой плеер, читая книги на французском или курив в окно. Каждый раз, когда звонил телефон, она вскакивала, чтобы ответить. Если звонили ей, она закрывала дверь и иногда часами разговаривала по телефону. Мари приходила ко мне в комнату все чаще, потому что, по ее словам, от пребывания рядом с Сораей у нее появлялись мурашки по коже. Мы больше времени теперь проводили вдвоем, лежа на моей узкой кровати. Мари рассказывала мне истории о Бангкоке, и, какими бы драматичными они ни были, она все еще могла смеяться над собой и смешить меня.

В новом году у меня начались отношения. Его звали Шариф, мальчик из моего класса с легкой улыбкой, с которым я однажды днем ​​шла к озеру, и мы поцеловались на скамейке. Это был первый раз, когда я поцеловала мальчика, и когда он засунул свой язык мне в рот. Было ощущение, что язык мой воспламенился, было одновременно нежно и жестоко. Я впилась ногтями в его спину, и он поцеловал меня сильнее; мы корчились на скамейке, как пары, за которыми я иногда наблюдала издалека. И с этого момента я все больше времени уделяла себе и встречам с Шарифом, и все реже виделась со своими соседками.

В начале мая произошло страшное, Сорая не вернулась домой. Миссис Элдерфилд разбудила нас на рассвете, требуя, чтобы мы рассказали ей все, что нам известно о местонахождении Сораи. Мари пожала плечами и посмотрела на потрескавшийся лак на ногтях, и я попыталась последовать ее примеру. Миссис Элдерфилд сказала, что она собирается позвонить и родителям Сораи, и в полицию, и что если с ней что-то случится, если она окажется в опасности и мы скрывали какую-либо информацию, нам этого не простят, и мы сами не сможем простить себе этого. Мари выглядела испуганной, и, увидев ее лицо, я заплакала. Через несколько часов приехала полиция. Оставшись наедине с детективом и его напарником на кухне, я рассказала им все, что знала. Как только они допросили Мари, они пошли в дальнюю спальню и прочесали вещи Сораи.

В ту ночь, на второй день после исчезновения Сораи, был сильный шторм. Мы с Мари лежали в моей постели без сна и не говорили о том, чего боялись. Утром нас разбудил хруст гравия под колесами машины, и мы выпрыгнули из постели, чтобы посмотреть в окно. Когда дверь такси открылась, из него вышел мужчина, поджав губы под густыми черными усами. Это был отец Сараи. Она была вылитая копия своего отца.

Миссис Элдерфилд заставила нас повторить мистеру Сассани то, что мы уже сказали полиции. Он был высоким и устрашающим человеком, его лицо исказилось от гнева, и я думаю, что миссис Элдерфилд было просто страшно самой все рассказать ему. Мистеру Сассани все, как на духу, рассказала Мари. Он слушал молча, и нельзя было понять, что он чувствовал, страх или ярость. Возможно, и то, и другое. Он повернулся к двери и хотел немедленно отправиться в отель «Роял». Миссис Элдерфилд пыталась его успокоить. Она повторила то, что уже было известно: бизнесмен выехал из отеля два дня назад, в комнате был произведен обыск, ничего не обнаружилось. Полиция делает все, что может. Единственное, что можно было сделать на тот момент, это успокоиться и подождать, пока не появятся новости.

В последующие часы мистер Сассани мрачно расхаживал перед окнами гостиной. Он отправил свою дочь в Швейцарию, чтобы спасти ее от ее же проблем. Но даже Швейцария не спасла Сораю, и это предательство показалось ему перебором. Сейчас он уже не советник иранского шаха, и он не всесилен, сейчас ему приходиться разбирать кучу собственных проблем. Казалось, что в любой момент он может крикнуть от напряжения.

В конце концов, Сорая вернулась домой. Сама. Так же неожиданно, как и исчезла. Она выглядела потрепанной. Ее глаза были налиты кровью, а макияж вокруг них размазан, но она была спокойна. Она даже не выразила удивления при виде своего отца, только вздрогнула, когда он выкрикнул ее имя, последний слог приглушался вздохом или рыданием. Он бросился к ней, и на мгновение показалось, что он собирается поднять на нее руку, но она не вздрогнула. Вместо этого он притянул ее к себе и обнял, его глаза наполнились слезами. Он говорил с ней настойчиво, сердито на фарси, она отвечала односложно. Она устала, сказала по-английски, что хочет спать. Неестественно высоким голосом миссис Элдерфилд спросила, не хочет ли она что-нибудь поесть. Сорая покачала головой и повернулась к длинному коридору, ведущему в дальнюю спальню.

На следующий день отец увез Сораю обратно в Париж. Не помню, прощались ли мы. Мы с Мари думали, что она вернется, чтобы закончить учебный год и все нам рассказать. Но она не вернулась. Нам оставалось только догадываться, что с ней произошло. 

В конце июня мой отец закончил стажировку и стал специалистом-травматологом. Мы всей семьей вернулись обратно в Нью-Йорк. Какое-то время мы переписывались с Мари, но со временем эта переписка прекратилась. И так закончилась моя Швейцария.

Как я уже говорила, я никогда больше не видела Сораю, но однажды попыталась найти ее, летом в Париже, где я проводила свои каникулы, когда мне было девятнадцать. Я просто позвонила двум семьям Сассани, которые были указаны в телефонной книге, но про Сораю они ничего не знали. На этом мои поиски закончились.

Моей старшей дочери сейчас двенадцать лет. Она темноволосая и зеленоглазая. В последнее время я начала замечать, что мужчины уже посматривают на нее. Недавно мы ехали с ней в метро. Многие мужчины пожирали ее взглядом. Обычно девочки ее возраста, заметив это, стесняются такого внимания и отворачиваются. Но моя дочь повела себя очень гордо и не отвернулась. Мне показалось, что наоборот, она получала удовольствие от того, что привлекает мужское внимание, что имеет власть над ними. Я испугалась. И в этот момент я вспомнила Сораю, спустя тридцать лет.      

 

© TNY, издатель, 2020

© Nicole Krauss, текст, 2020

© Илья Кривошеев, перевод, 2020

© Farah Al Qasimi, фотография, 2020  

Слушать подкаст на Soundstream! 

Просмотров: 93 | | Теги: Fiction, 2020 | Рейтинг: 0.0/0
close