18:19
Англичанин

 

Англичанин

 

Дуглас Стюарт

 

Парфюм англичанина носил ярко-выраженный аромат лимонов, и это мне напомнило детство, и мою маму. Я помню, когда был маленький, мама однажды села на паром до материка, чтобы там запастись всеми необходимыми продуктами и вещами на целый сезон для всей семьи. Такая поездка занимала у нее весь день, и бывали такие поездки всего четыре раза в год. И вот однажды, вернувшись в очередной раз с материка, она привезла с собой небольшой мешочек сицилийских лимонов. Этот мешочек лежал среди всех остальных продуктов, муки, сахара, сухого молока и так далее. Она сказала, что ее так соблазнили эти золотые, как солнце, цитрусы, что она не сдержалась и купила немного домой. Мы с братьями впервые увидели лимоны и с восторгом обнюхивали их. Мама предложила нам попробовать по кусочку этого фрукта. Мы одновременно укусили каждый свой кусочек, а потом одновременно же стали им плеваться, почувствовав его едко-кислый вкус, который обжигал весь рот. Мама смотрела на нас и смеялась. Мы тоже смеялись. А потом пришел отец, и шутки кончились.

И вот теперь англичанин стоял надо мной, и от него пахло теми самыми лимонами из моего детства. Как я узнал позже, это был одеколон «Пенхалигон» с оттенками лаванды и острых, пьянящих цитрусовых.

Я не знаю, как долго Уильям смотрел, как я сплю, но занавески были уже раздвинуты, и яркий лондонский солнечный свет уже заполнил собой всю комнату. День обещал быть жарким, у нас, на Севере, такое редко бывает. Уильям двигался тихо, не подозревая, что я уже проснулся. Он поставил мою чашку чая на комод. Затем он осторожно и с нежностью приподнял простыню с моих ног.

Он посмотрел на мою обнаженную ногу, которую обволакивала скрученная во сне простыня. Я притворялся спящим. Он провел пальцем по моей лодыжке, двигаясь вверх. Я пошевелился, как будто он разбудил меня. Он смотрел на меня и сиял в улыбке, и было в нем много лимонного, яркого, женственного.

У моей утомленной мамы пятеро сыновей. Закономерный факт, с рождением очередного сына, новорожденный был бледнее предыдущего. И я, из пятерых, самый бледный, потому что самый младший. Сейчас я учусь на материке в колледже. Летом я обычно возвращаюсь домой, на остров. Мои старшие братья, в отместку за то, что нынче я пребываю на материке, оставляют на лето мне самую неблагодарную работу. Уже весной они предупредили меня, что летом мне предстоит заняться починкой овечьего сарая. Это была одинокая, однообразная работа. Даже летом пронизывающий атлантический ветер не утихал. В конце дня ты, скорее всего, промокнешь, обгоришь на солнце или продрогнешь на ветру, а чаще все одновременно.  

Любое дерьмо, с которым мои братья не хотели разбираться, они оставляли для меня. Поэтому, когда я сказал им, что меня не будет дома летом, что я уезжаю в Лондон на работу, каждый из них подошел к телефону и кричал на меня, они называли меня неблагодарным. Мой отец тоже был не доволен мои поступком, потому что он даже не захотел говорить со мной по телефону. Мой отец – человек суровый, но я люблю своего отца. Хотя мне кажется, что он меня не любит. Почему? Наверное, потому что я гей. Конечно, я не демонстрирую это, но я знаю, что мой отец знает.

Лондон, пленительный Лондон, скоро я увижу тебя! Я сидел в автобусе, зажатый между химическим туалетом и двумя водолазами, которые спускались с буровых установок в Северном море. Я слушал, как нефтяники говорили между собой о том, как они будут иметь своих женщин, когда вернутся домой. В эту бессонную ночь в автобусе они жадно пили алкоголь, словно пытались наверстать упущенное время, шесть недель сухого закона на работе. Они вручили и мне рюмку, и я почувствовал себя хорошо и спокойнее. Я наблюдал за ними. А они наблюдали за девушками, которые периодически бегали мимо нас в туалет. Чем ближе был Лондон, тем больше косметики было на лицах этих девушек.

Все, чего я хотел, это хорошо провести лето. Желательно среди таких же геев, как я, поэтому я нашел работу через ЛГБТ-портал. Работа предлагала четыреста фунтов в неделю наличными, бесплатное проживание и питание. Работодатель был англичанин. Он сказал, что купит мне билет на самолет до Лондона, но я отказался, сказал, что приеду автобусом. Наверное, глупо было отказываться, но мне не хотелось быть должным, тем более англичанину. Мой отец с детства учил нас не доверять англичанам, хотя и не объяснял почему.

Англичанин встретил меня на вокзале «Виктория». Когда я проследовал за ним в утренней суете, плавный наклон его плеч напомнил мне мою мать. Это был невысокий аккуратный мужчина, и я догадался, что ему за пятьдесят. Его зачесанные назад волосы напомнили мне вспаханное поле, уложенное гребнем рядами. Он был одет в темно-синий костюм-тройку в полосочку. Под строгим деловым мужским костюмом скрывалось женственное телосложение: его запястья были тонкие, его ботинки были почти детского размера. Я думаю, что он никогда не был красивым, даже когда был моложе. В нем было слишком много суетливости, чтобы я мог найти в нем хоть немного мужественности. Он много улыбался. Он сказал мне называть его Уильямом.

Я старался быть спокойным и не нервничать, когда мы пересекали перегруженную станцию. Казалось, он был доволен встречей со мной и говорил со мной беззаботно и легкомысленно, как будто сплетничал с подружкой. Если бы мой отец увидел такое поведение, он бы рассердился. 

«Ягуар» англичанина был припаркован  снаружи автовокзала; он был таким же блестящим, как и туфли с ремешком у его хозяина. Пока мы проносились сквозь забитый лондонский транспортный поток, Уильям сказал, что он работает в «Сити», в «банковском отделе» - два слова, которые были расплывчатыми, но предполагали не задавать лишних вопросов. Я спросил своего нового работодателя, чем я буду заниматься. «О, хозяйственной работой: приготовление пищи, уборка, садоводство. Давай, я по ходу дела тебе все объясню, ладно?» Я попытался расслабиться в ковшеобразном сиденье автомобиля, но вспотел под своими полиэтиленовыми пакетами с вещами, сложенными у меня на коленях.

Дом Уильяма находился на берегу Темзы в Чизуике, на улице, состоящей из скромных, переплетающихся друг с другом городских домов. На первом этаже были две отдельные гостиные и большая грязная кухня, которая переходила в застекленный зимний сад. На верхних этажах было шесть спален. Под кроватями прятались кошки.

Было странно, что этот человек был одет так аккуратно, а его дом содержался в беспорядке. В доме было очень много старой мебели, на которой стопками валялись старые газеты. Повсюду стоял затхлый запах, как будто коврики ни разу не поднимали с того дня, как их застелили. Так могли жить только богатые люди. Моя мать умерла бы от увиденного, если бы увидела это. Уильям даже и не думал извиняться за беспорядок. Мне было страшно представить, что меня ждет грандиозная уборка.

Итак, мое первое утро в доме англичанина. Он попросил меня присоединиться к нему на завтрак, на кухне внизу. Но он не вышел из комнаты, когда я встал с постели. Он рылся в ящиках, как будто искал что-то важное, но на самом деле смотрел на меня.

Уильям смотрел на меня так же, как мой отец смотрит на овец на рынке. Он оценил мои широкие плечи, мой вогнутый живот с линией светлых волос, выступающих на поясе моих боксерских шорт. «Ты бледный,» - сказал он, но его лицо не выражало эмоций, поэтому я не понял, хорошо это или плохо. «Знаешь, как я буду тебя называть?» - Он барабанил пальцами по тумбочке. - «Каспер! Так намного лучше, чем унылое имя Дэвид, тебе не кажется? Я устал от имени Дэвид.» Я сложил ладони у паха, чтобы прикрыть вздувшиеся боксерские шорты от эрекции. Так часто бывает по утрам.

Внизу, на кухне, он вручил мне тост из цельнозерновой муки и стопку аккуратно сложенных купюр в пятьсот фунтов. Это были очень большие для меня деньги, я таких сроду в руках не держал. Он объяснил мне, что это не моя зарплата, а просто деньги, чтобы купить все необходимое для дома: моющие средства, удобрения, молоко. Он не дал мне более никаких инструкций, кроме этого.

После того, как он ушел в офис на работу, я старательно принялся за уборку дома. Я надел наушники и включил свой плеер с ремиксами женских баллад; музыку, которую я любил слушать по радио, но которую никогда бы не осмелился слушать дома. Уборку я начал со второго этажа, спускаясь на первый, вытирая или пылесося все, что лежало передо мной. Постепенно беспорядок в доме приобретал какой-то порядок.

Но когда я добрался до гостиной первого этажа, меня ждал сюрприз. На кухне я столкнулся с женщиной и ее двумя маленькими дочерьми. Женщина, португалка, готовила на кухне. Ее маленькие дочки сидели в гостиной перед телевизором в школьной форме. Увидев меня с тряпками для уборки в руке, она усмехнулась, но, похоже, не удивилась.

Португальская женщина плохо говорила по-английски - или она не хотела со мной разговаривать. Я не знаю. Она вырвала тряпки из моей руки и прогнала с кухни. Я взял куртку и направился к реке. Я провел день, попивая холодный сидр в пабе с видом на ярко раскрашенные плавучие дома.

Вечером, когда я спросил Уильяма, кто была эта португальская женщина, он рассмеялся надо мной. Потом он сказал, что мне больше не нужно убираться в доме.

На следующее утро я пошел в дорогую бакалейную лавку и купил кусок филе с картошкой. В тот вечер Уильям уставился на груду обугленного мяса, которое я приготовил. Он сказал мне больше не утруждать себя готовкой для него. «Бедняга Каспер, ты так ничего и не понял,» - вздохнул он.

Он отвел меня обратно в паб у реки. Мы сели в уютном уголке, украшенном балками, и Уильям обедал гребешками, а я ел гамбургер с чипсами. Я изо всех сил старался быть хорошей компанией. Он рассказывал мне о захватывающем путешествии на юге Франции, затем о Дереке Джармане и писателе по имени Холлингхерст или что-то в этом роде. Мне было немного не по себе, потому что я не мог поддержать его разговор. Я начал было рассказывать ему о доме, о Западных островах, но он меня перебил. «Боже, я считаю рыбалку ужасным занятием,» - на Уильяме был свитер цвета сливочного масла, он выглядел таким толстым и мягким, что мне захотелось протянуть руку и погладить его. - «Я бы не хотел рыбачить, ни ради еды, ни ради развлечения.»

«Никто из моих знакомых ни рыбачит для развлечения.»

Уильям был навеселе. Он заказал еще напитков. Когда он вернулся, он перестал изображать интерес к моему чахлому, невнятному описанию островов. Он очень внимательно следил за мной. «Знаешь, ты красивый. Но бледный, как молочко.» Теперь он пил портвейн, и его маленькие зубы были пурпурными.

«Какой у тебя рост?»

«Шесть футов.»

«Каспер! Ты такой кроткий для высокого парня.» Он откинулся на банкетке, его голова была чуть выше перегородки.

«Я просто молчу. Мой отец всегда говорил, что не нужно разговаривать только ради того, чтобы заполнить тишину.»

«У тебя большой член?»

«Что?»

Мужчина вздохнул. 

На четвертый день я полностью отказался от работы по дому. Я вышел на улицу и собрал опавшие листья, потом это мне надоело. Весь день я лежал на траве, наслаждаясь ясным солнышком. В тот вечер я сидел в ожидании, как новобрачная, ожидающая своего жениха, когда наконец услышал, как его ключ поворачивается в замке.

Уильям, казалось, был доволен, что рабочая неделя осталась позади. Мы ели индийскую еду на коврике. Потом я мыл посуду, а Уильям наливал нам виски. Он включил пластинку, какой-то струнный концерт, заставивший меня подвывать мелодии, как собачка.

Уильям стоял в открытой двери застекленного сада и курил мятную сигарету. На нем была белая рубашка-поло. Было странно, наконец, увидеть его обнаженные предплечья, увидеть его таким расслабленным. Без его костюма я мог видеть, что он слегка полноват, чем-то похож на пузатого малыша.  

«Каспер, ты когда-нибудь играл в теннис?»

Я вытер кухонную стойку. «Нет.»

«Жалко. С твоим впечатляющим размахом крыльев тебя будет сложно победить.» Уильям выгнул спину и протянул руку как можно дальше. «Мне следует научить тебя.»

Я потягивал «Буннахабхайн». Это было лучше, чем любой виски, который мы могли себе позволить дома на острове, и в то же время это была шокирующая трата денег. «Мой отец пристегнул бы меня, если бы я сказал ему, что уехал в Лондон играть в теннис.»

«Сколько овец у твоего отца?» Тон, которым он спросил, давал понять, что его не очень-то интересует ответ.

«Около ста сорока семи. С тех пор, как я был дома в последний раз, был еще ягненок.»

«А что, если я просто куплю их всех?» Он сказал это, хихикая.

Я опустился в кресло. «Зачем тебе это?»

«Я хочу снискать твою благосклонность. Что для этого нужно, а?» Он выкинул сигарету на лужайку. Он пересек кухню и сел на пуф у моих ног. Он потеребил меня за колено.

«Я просто рад быть в Лондоне. Чтобы немного поработать.»

Уильям запрокинул голову. «Как же я устал от этого.»

Я снова почувствовал запах ярких лимонов. Он погладил меня по бедру.

«Ну, давай же! Почему ты изображаешь глупого педераста? В конце концов, как ты думаешь, почему ты здесь?» Уильям допил виски и захрустел льдом - он положил лед в этот превосходный односолодовый виски.

«Я здесь по работе. За исключением того, что каждый раз, когда я пытаюсь что-то сделать, ты говоришь мне оставить это.»

«Ради Бога, Каспер. Объявление было на ЛГБТ-портале. Для помощника. Это не служба занятости.»

«Я знаю.» У меня разболелась голова.

Он смотрел на меня; его глаза были такими же серыми, как у Минча. 

«И?»

«Ну, если это то, что ты искал, почему ты просто не написал личное объявление?»

Тут он меня даже напугал. Маленький англичанин смеялся так долго, что в какой-то момент мне захотелось смеяться вместе с ним, в знак солидарности. Но затем Уильям резко встал, открыл шкаф и вынул фотоальбом. 

Фотоальбом был в бордовом кожаном переплете. На лицевой стороне были выгравированы его позолоченные инициалы. Уильям бросил книгу мне на колени и снова сел на пуф, его коленная чашечка коснулась моего бедра. Он внимательно наблюдал за мной. Я поставил свой стакан и открыл альбом. На каждой странице была коллекция фотографий, по четыре на странице. На фотографиях были молодые парни, от двадцати до тридцати лет. Уильям выложил свою коллекцию фото таким образом, что каждый парень был как отдельная глава в его жизни, мальчик за мальчиком.

На этих фотографиях молодые люди красиво улыбались. Некоторые фотографировались с покупками и подарками, которые делал для них Уильям. Некоторые – на фоне ресторанного стола на Кадмен-Маркет. Некоторые – в новых костюмах под сверкающими лампами Вест-Энда. А некоторые фотографии были сделаны за границей; загорелые мальчики на фоне Дубровника; три разных мальчика, три разных сезона, три разных путешествия.

Была серия об одном молодом человеке. Он был в Лиссабоне, фотографировался на каком-то балконе, на фоне винограда, как молодой Гермес. Фотографии этого парня мелькали в альбоме чаще других, как будто каждые летние каникулы он проводил с Уильямом. В последний раз он был во Вьетнаме (или, возможно, в Таиланде), он стоял в центре таких же молодых азиатских мальчиков, его светлая кожа сияла на их фоне.

«В течение многих лет я размещал персональные объявления,» - сказал Уильям. - «Я постарался объяснить все о себе, чего я достиг и над чем работал. Я даже старался не быть слишком разборчивым в том, чего хотел. Я имею в виду… Ай, не важно!» - Он махнул рукой. - «За все эти годы я получил четыре отзыва. Одно письмо от школьного учителя на пенсии из Уигана, который не мог никуда поехать, кроме как на автобусе, и три великолепных стихотворения от священника англиканской церкви, который так и не сообщил обратного адреса.»

Я не знал, что сказать. Я продолжал перелистывать страницы.

В середине альбома я понял, что у Уильяма есть предпочтение, любимый типаж. Ему нравились северные и тощие мальчики, как я. Ему нравилось, когда они хмурились и выглядели немного голодными. Он любил шотландских мальчиков.

Уильям встал, чтобы снова наполнить нам стаканы. «Мальчики вроде тебя никогда не ответят на мое объявление, если в нем не будет денег.»  

Мне было грустно это слышать. Фотоальбом же я нашел возбуждающим, это было похоже на аппетитное меню или каталог красоты. Он протянул мне мой виски и показал пальцем на одну страницу альбома. На этой странице было три фотографии молодого человека: на первой - он хмурился, на второй - сидел в красивой позе, на третьей - его волосы были уложены гелием и он улыбался. «Этому я купил целый набор верхних зубов.»

«Но мне нравятся мои зубы.»

Прозвучало это глупо. Уильям устало вздохнул и забрал у меня из рук свой альбом.

 

Все выходные мы провели вместе. Я перестал делать работу по дому. Он был в домашней одежде и без своего делового костюма выглядел совсем другим, по-домашнему мягким. О его альбоме с фотографиями мы больше никогда не говорили. Я почему-то думал, что он будет ко мне приставать, но этого не случилось. Казалось бы, мне бы вздохнуть с облегчением, но вместо этого я чувствовал себя гадко, как будто в чем-то провинился.

В субботу мы спустились в метро и поехали в город. Меня поразило, что люди в вагоне поезда отворачивались от нас, как будто не желая видеть срам.

Уильям повел меня в Вест-Энд и предложил купить все, что я захочу. Модные бутики одежды меня не заинтересовали, и мы пошли в кинотеатр смотреть фильм, на утренний сеанс. Мы пили шампанское из бумажного пакета, а люди на нас озирались. Сначала меня это смущало, но потом я немного опьянел и почувствовал себя счастливым, и рядом с англичанином мне было хорошо.

Вечером того же дня мы пошли в театр на спектакль о двух парнях из провинциального городка. Постановка меня вдохновила, раньше я никогда не был в театре. А Уильям, похоже, видел эту пьесу много раз. Он часто отвлекался, чтобы положить свою руку на мою. Когда занавес опустился и зажегся свет, я смахнул слезу, которая покатилась по щеке. Уильям достал свой телефон и сделал наше с ним общее селфи.

В воскресенье днем он фотографировал меня со своим «Ягуаром», на фоне автомобиля и в салоне. А потом он прокатил меня по центру Лондона. Какой восторг я испытал, когда увидел собор Святого Павла.

Когда мы доехали до Сохо, он припарковался и провел меня в паб, который выглядел как любой рабочий паб, и запах здесь был соответствующий. Толпы мужчин стояли, выпивая пинты горького, каждый из них был одет в белые джинсы и белую футболку, головы были до блеска выбриты. Уильям отличался от всех в своем вязаном свитере и вельветовых брюках. Я чувствовал себя здесь не в своей тарелке, но он заставил меня позировать для нескольких фотографий. Казалось, он гордился тем, что у него такой спутник, как я.

Я пил сладкий сидр. Мне нравилось пить то, чего нельзя купить на острове: джин, кальвадос, лимончелло. В доме моего отца мы могли позволить себе только лагер и торфяной «Уисге беатха», не более того.

Диджей крутил свои пластинки, громкая музыка создавала настроение для лысых мужчин. Уильям поднялся на танцпол. 

Я допил сидр, и напиток меня согрел. Мне захотелось узнать больше о мальчиках на фотографиях и ожидал, когда Уильям вернется ко мне с танцпола. Вскоре он вернулся, продолжая двигаться в ритме.

«Ты всегда берешь мальчиков на лето?» – спросил я его.

Он удивленно поднял бровь.

«Нет. Есть еще зима и пасхальные каникулы.»

Музыка играла громко, поэтому нам приходилось быть максимально близкими друг к другу, чтобы слышать и разговаривать. Он сказал, что предпочитает «нанимать» студентов университета. С университетскими мальчиками можно вести любую беседу, а со студентами из училища сложнее. Он это понял, когда однажды пригласил к себе студента-водопроводчика из Глазго. Тот был очень красивый, но от его разговоров у Уильяма сворачивались уши в трубочку, поэтому ему пришлось отправить его восвояси на восемь недель раньше планируемого срока.

«А еще трудно организовать поездку за границу, на море. Очень много возни в визами. И делать приходится это мне,» - добавил Уильям.

Уильям сказал, что сейчас к нему приходили в основном студенты-художники, но у него была изрядная доля студентов-юристов и политологов. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. «Ты первый студент-лесовод, который у меня был.»

Глупо, конечно, так думать, но этот комментарий заставил меня почувствовать себя особенным. 

Уильям купил мне еще виски. Я опьянел. Я наклонился к нему и объяснил про свое влечение к лесам. Я сказал, что когда был маленьким, шотландские ели казались такими же потусторонними и манящими, как кольца Сатурна. На моем острове нет деревьев. Их и не было сотни лет, с тех пор, как все они были вырублены для строительства лодок или топлива. Земля не восстановилась. Почва, покрытая струпьями левизианского гнейса, слишком непрочная, чтобы выращивать на ней что-либо, кроме самых выносливых овощей, и даже их приходится выращивать на приподнятых грядках.

Иногда отдыхающие, которых очаровывала изоляция острова, покупали старую ферму и начинали сажать яблоню или пионовидную розу. Островитяне прикрывали свои улыбки ладонью и ждали. Они знали, что деревья похожи на людей. Они нужны друг другу, и без поддержки кластера они будут увядать и гибнуть. Ветер, дующий с Атлантического океана, может сбить с ног даже человека. А уж одинокое деревце и подавно не приживется на острове.

Когда я разговаривал с Уильямом, мои губы были возле его уха, и он приятно пах своим лимонным парфюмом и джином. Но когда я отодвинулся от него, я увидел, что его глаза потускнели. Я понял, что ему скучно. 

«Я, должно быть, самый тупой человек, которого ты когда-либо нанимал,» - пробормотал я.

«Возможно. Но ты можешь компенсировать это другим способом.» 

Он не утешил мои чувства. Уильям снял свой кашемировый джемпер и повязал на плечах. Это был не очень приятный вид - он напоминал Билли Джин Кинга в логове неонацистов. 

«Каспер, ты никогда не был влюблен?»

«Однажды.»

«Ой, что произошло?»

«Он женился на моей сестре». Я выпил виски. «А ты?»

Сначала он не ответил. Потом он заговорил. Саймон был звукорежиссером BBC, на четырнадцать лет моложе его. Они были вместе в течение разных периодов времени. Ни у одного из мужчин не было братьев и сестер, поэтому после того, как они вместе купили дом в Чизвике, они заполнили его антиквариатом, который достался им в наследство от родителей, бабушек и дедушек, вдовствующих теток.

«Саймон изменил мне,» - сказал Уильям и снова начал двигаться в ритме музыки.

«А ты бы мог его простить?»

Уильям покачал головой. Он сказал, что это была не просто измена, а конъюнктура. Двойная жизнь, с ним и коллегой. Они встречались два или три раза в неделю в течение полутора лет. 

«Я много работал, а они хорошо проводили время друг с другом в нашем доме. Трахались в той же постели, в которой ты спишь сейчас. В конце концов, он бы бросил меня, если бы не привык к комфорту нашей жизни. Или, возможно, я бы никогда и не узнал про его измену.» Уильям запустил пальцы в волосы. «Он сам мне все рассказал. Возможно, он бы никогда не открыл мне правду, если бы он не заболел.» К моему вечному стыду, я нахмурился и затем спросил Уильяма, что он имел в виду под словом «заболел».

 

Наступил понедельник, и мы вернулись к нашему странному домашнему распорядку. Он принес мне чай утром и смотрел, как я притворяюсь спящим, пока он пил свой.

Когда он ушел на работу, я искал его фотоальбом с летними мальчиками, но не нашел. Я расстроился. Потом я дрочил. Потом принял душ и поехал в город. Я совершил ошибку, бродя по Лестер-сквер, как будто там было что посмотреть. Здесь были туристы и попрошайки, и каждый раз, когда я останавливался, ко мне подходил молодой крутой парень и просил денег, и я не знал, как сказать «нет». Я вернулся домой в то время, когда португальская уборщица уходила, вынося с собой мешок с мусором. Я снова принял душ и приготовил для него джин с тоником, когда он вернулся домой.

Он сказал, что в офисе был плохой день. Это был первый раз, когда я увидел его по-настоящему взволнованным, первый раз, когда он был неразговорчивым. Мы сели поужинать. Я чувствовал себя бесполезным. Пока мы ели, он просматривал какие-то юридические документы на своем планшете. Обычно мне комфортно рядом с угрюмыми мужчинами, но его молчание меня беспокоило.

Мы рано легли спать, каждый из нас ушел на свой этаж. Я лежал в комнате для гостей, когда услышал, как он меня звал. Я поднялся наверх. Лицо Уильяма было кислым и нетерпеливым.

«Вы звали, милорд?» Я пытался быть клоуном.

Его спальня находилась наверху. Он объединил множество маленьких комнат в одну, чтобы создать простор, который он затем заполнил тяжелым грузинским антиквариатом. Крыша его спальни была стеклянной. Я мог видеть мигающие самолеты, пролетающие над головой в сторону Хитроу.

У Уильяма была резная дубовая кровать. Он лежал на подушках и в полосатой пижаме. Над кроватью висела лампа. Я мог видеть его руки, сложенные поверх простыни, но его глаза я не видел, он был в своих очках. 

«Каспер. Я устал от этого,» - категорично сказал он.

«Хочешь чаю?»

Он снял очки, и я снова увидел его серые глаза. Он отложил газету, которую читал, и похлопал по кровати. 

«Очевидно, что я тебе не нравлюсь.»

«Нравишься.»

Он прочистил горло и начал снова. 

«Очевидно, что я тебе не нравлюсь так, как бы мне хотелось.»

Я сложил руки на груди и склонил голову.

«Разве я не был достаточно щедрым?»

«Ты был щедр со мной.» 

Уильям долго молчал. Я уже собирался извиниться, когда он полез в ящик прикроватной тумбочки. И снова бордовый фотоальбом.

«Тогда позволь мне сказать прямо. Я был очень терпелив. Но меня смущает, что ты не даешь мне то, за что я уже заплатил.»

Возможно, если бы он не сказал слово «заплатил», то я бы был к нему добрее. Но теперь я ничего не чувствовал к этому англичанину. Я даже начал сердиться. Как тогда, когда отец склонился надо мной.

Я не ханжа. Я бывал с мужчинами, когда предоставлялась возможность, а на острове такая возможность бывала крайне редко. Однажды я был с водителем микроавтобуса. А еще с водителем грузовика на пароме «Бара», хотя в его грузовике было очень холодно, и от него пахло тающей треской. Иногда по субботам я встречался с сыном рыбака из Уиста, но только в том случае, если я надевал свитер моей сестры и натягивал его на лицо.

Я мог чувствовать себя подавленным, бессильным в сексуальной ситуации, но мне не нравилось чувствовать себя купленным. Я не хотел чувствовать себя принадлежащим кому-то. 

Уильям со вздохом протянул мне альбом. Но это уже был другой альбом, с другими фотографиями. На них были те же самые мальчики, но только голые. Фотографии носили характер порнографический. Я почувствовал изменения в паху.

Уильям тоже заметил во мне перемену. Он встал рядом со мной и положил руку мне на поясницу. Он почувствовал мою нерешительность. 

«Я знаю небольшую игру, в которую мы могли бы сыграть.»

Положив руки мне на плечи, он повел меня к своей кровати и заставил сесть. Затем он поднял мои ноги и снял с меня шорты. Я не сопротивлялся и лег на кровать. Я смотрел на стекленную крышу и наблюдал за пролетающими самолетами. А еще лимонный аромат парил надо мной. 

Поздно вечером в понедельник дорога от Чизвика до станции «Юстон» займет всего двадцать три минуты. Я сидел со своими пакетами на коленях. Уильям купил мне целое купе и дал денег на обратную дорогу домой, больших денег.

«Вернешься?»

«Я так не думаю.»

«Я подожду. В тебе слишком много гордости. Но все вы рано или поздно возвращаетесь. Все зависит от того, как долго ты сможешь мириться с тем мраком, который ты называешь дом. Подумай о Рождестве. Я могу отвезти тебя куда угодно, кроме чертовой Испании.»

С этими словами англичанин развернулся и, насвистывая, ушел. Я смотрел ему вслед, когда поезд тронулся. Я зашел в свое купе, выпил лагера и лег спать, укрывшись кашемировым свитером. И лимонный аромат, парящий надо мной, усыплял меня.  

 

© TNY, издатель, 2020

© Douglas Stuart, текст, 2020

© Илья Кривошеев, перевод, 2020

© Matt Lambert, фотография, 2020  

Слушать подкаст на Soundstream! 

Просмотров: 101 | | Теги: 2020, Fiction | Рейтинг: 0.0/0
close